Социалистический диснейленд Лукашенко. ФОТОрепортаж

Читать новость на украинском языке

В самолете Москва — Минск пассажирам обычно раздают белорусские газеты. Открывая их, вы погружаетесь в чудный мир надоев и удоев, героев полей и школьных медалистов, борьбы за урожай и знания, спортивных и трудовых подвигов.

Не знаю, какое отношение все это имеет к журналистике, но нервы успокаивает замечательно. В мире бушующего финансового кризиса доктора должны прописывать белорусскую прессу всем, потерявшим почву под ногами, в качестве сердечных капель и снотворного. Беларусь — последняя иллюзия стабильности и возвращения в советское детство, где не было рекламы и пробок на дорогах, когда всех грела спокойная уверенность, что завтра будет точно так же.

ВПЕРЕД — В ПРОШЛОЕ

В ресторане «Дежавю» в центре Минска трубят мраморные пионерские горнисты, бродят сонные вальяжные официантки, на стенах висят портреты членов Политбюро и вытертые ковры (как в пору моего детства, когда ковры на полу считались барством и пощечиной общественному вкусу). Из репродукторов доносится бодрое: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди!» А чего им, белорусам, печалиться? Есть свои ЦУМ и ГУМ, улицы Ленина и Маркса и проспекты, широкие и прямые, как правда. Криминал как явление отсутствует — дети играют на улицах до глубокой ночи. Люди приветливы и слегка заторможены, таксисты вежливы и дают сдачу по счетчику, пьяные ходят прямо, в целом выдерживая направление, и не хамят. Женщины умеренно красивы (это вам не Украина с ее буйной женской красотой), мужчины умеренно некрасивы. По сдержанности красок и флегматичности поведения Беларусь куда ближе к Европе, чем к России.

Президентский лозунг «шкварка и чарка» соблюдается свято: голодных и попрошаек на улицах нет, стопка водки и кусок сала обеспечены каждому. Прибавьте к этому природную крестьянскую прижимистость белорусов. «Если я покупаю сало в магазине, обязательно возьму несоленое, — объяснила мне моя новая знакомая. — Оно дешевле, а дома я его сама засолю. Мы, белорусы, запасливые, как хомяки. У всех что-нибудь припрятано на черный день». Популярная сеть магазинов «Рублевский», которые я ошибочно приняла за оазисы роскоши и гурманства, ориентирована на людей, умеющих считать деньги. «Это не ваша Рублевка, — слегка обидевшись, объяснили мне белорусы. — «Рублевский» — от слова «рубль». Магазин для тех, кому каждый рубль дорог».

Белорус — не просто национальность, а склад ума. «Мы имеем дело с феноменом крестьянской страны, а точнее, страны неадаптированных сельских мигрантов», — говорит белорусский политолог Леонид Заико. Отсюда и деревенская расчетливость, и умение во всем примениться к скудной действительности, и хитреца, подслащенная говорливой ласковостью, и безнадежная враждебность любой революционной идее, услышанной в последние 20 лет, и низкая миграция. В Москве белорусских гастарбайтеров куда меньше, чем таджикских, молдавских или украинских. Белорусы ногами глубоко увязли в рыхлой почве своих полей. Они ностальгируют по своему советскому вчера, довольствуются своим сегодня и страшатся своего завтра. В них надолго затаилось недоверие к внезапному богатству, к нуворишам, — это не классовое сознание убежденного революционера, скорее тайная зависть крестьянина. Когда пару недель назад в Минске старенький «Фольксваген» атаковал новый «Бентли», гражданами овладели сложные чувства: с одной стороны — гордость, что в Беларуси появились первые «Бентли» (замечу, что «Мерседесов» и БМВ тут как грязи), с другой  — удовлетворенное чувство социальной справедливости (так ему и надо, этому зазнайке «Бентли»!).

«У нас неприлично быть вызывающе богатым, — говорит местный бизнесмен Виктор Лобкович. — Деньги не надо показывать: зачем людей раздражать? Здесь нет такого чудовищного разрыва между бедными и богатыми, как в России». «Значит, вам нравится уравниловка?» — «Нам нравится стабильность». — «Стабильность бедности?» — «Пусть даже и так. Нет такого, чтоб жили ОЧЕНЬ бедно. Но нет и белорусов в «Форбсе». «Российской элите нравится, что у них есть Абрамович, который может купить себе яхту или подводную лодку, — говорит политолог Леонид Заико. — Ей нравятся олигархи. Когда я смотрю на эти фейсы, у меня ощущение, как в футболе: 20 легионеров бегают по полю, остальные сидят и смотрят. В Беларуси нет ни одной яхты. Иметь ее опасно. Если у кого-то появится, президент его сразу «приватизирует»: посадит-рассадит. У нас любят сажать людей».

Как только у белорусского бизнесмена заводятся денежки, его приглашают на «собеседование» местные власти и ласково предлагают взять шефство над школой или больницей (зависит от доходов). Это предложение, от которого можно отказаться, но лучше этого не делать,  — в Беларуси 70 тысяч нормативных актов, найти повод для посадки не составляет труда. Шефство — это своеобразный моральный налог: если тебе повезло, помоги обществу. «Мне проще купить раз в году пару компьютеров и спортивный инвентарь для школы, чем рисковать своей свободой», — объяснил мне один знакомый бизнесмен. Крупные банки и заводы получают в нагрузку колхозы и даже соревнуются между собой, чей колхоз лучше. У Нацбанка Беларуси (аналог нашего Центробанка) таких подшефных хозяйств аж 13! «Чем мы им обязаны помогать? Льготными кредитами и советами», — объяснил мне представитель банка Александр Глебко и пригласил в путешествие по лубочной сельской Беларуси.

СЕЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Наше путешествие напоминало знаменитый мультик про Кота в сапогах. «А чьи это там зеленеют поля?» — спрашивала я. «Маркиза Карабаса (то бишь банка) », — отвечали мне. «А чья это прекрасная молочная ферма?» — удивлялась я. «Это наши подшефные», — вновь умиленно хвастался представитель банка. То, как выглядит колхозная Беларусь, способно выдавить слезу бессильной зависти и горечи у любого, знающего русскую деревню. Улыбчивые ландшафты, богатые колхозные угодья с хозяйственными постройками, крепкими и независимыми на вид, коровники с «евроремонтом», чистые, ухоженные агрогородки с опрятными улочками, новенькими школами, детсадами и барами для механизаторов.

Директор процветающего сельскохозяйственного предприятия «Отечество» Пружанского района Брестской области Владимир Михайлович Бондаренко оказался нашим брянским мужиком. «Пропала русская деревня, — с тоской говорит он. — Когда я приезжаю на свою малую родину, в брянскую деревню (мой отец там доживает), у меня сердце кровью обливается. Только пьянь и рвань осталась, вся молодежь уехала ». «А что, в вашем в колхозе разве не пьют?» — «Отчего ж? Выпивают. Но на работу пьяным я никого не пущу. У меня механизаторы перед сменой проходят медобследование, у нас алкотестеры круче, чем у гаишников». «А я полагала, механизатор по природному своему состоянию должен быть нетрезв», — удивилась я. «Да как я пьяному доверю машину ценой под 190 тысяч евро?!»

Владимир Бондаренко из породы тех властных, работящих мужиков, на которых когда-то земля русская держалась, а теперь вот белорусская держится. О хозяйстве своем говорит со страстью и законной гордостью. А хвалиться и впрямь есть чем: 1,5 миллиона долларов чистой прибыли за 2008 год. Образцовые картофельные и овощные поля («Нашу картошку у вас в России выдают за голландскую, чтобы подороже продать»), 204 гектара фруктовых садов, бесконечные клубничные грядки. Беру на пробу горсть крупной клубники — сладкая, как у моей мамы на даче. «Мы покупаем рассаду у голландцев, только у тех клубника водянистая и безвкусная, — говорит Владимир Михайлович. — Они с земли своей снимают столько урожаев, что давно ее «съели». Она у них перекормлена химикатами, а в Беларуси денег на дорогие химикаты нет, и слава богу. Мы капельное орошение провели, как в Израиле, теперь нам никакая засуха не страшна. А грядки соломой прокладываем, чтобы клубника чистая была и красивая, как на витрине».

Но главная гордость Бондаренко — коровы с элитным «мраморным» мясом. «Мы сначала думали закупать коров за границей, а потом решили: дорого и риск большой. Мрут они от перемены климата, от стресса». «Что ж, их тоска по родине мучает?» — скептически спрашиваю я. «Конечно, коровы как люди. А выживают на чужбине только коровы-эгоистки, — те, что силы берегут, ни молока, ни мяса толком не дают. Поэтому мы все у тех же голландцев сперму закупаем и улучшаем собственную породу. Теперь у нас 400 драгоценных коров с мясом для гурманов. И это только начало!»

«Почему, по-вашему, из русской деревни люди бегут, а в Беларуси треть населения живет на селе?» — «Условия надо создавать. У нас в агрогородках есть вся инфраструктура: дороги, дома культуры, школы, аптеки, банки, ледовые дворцы и даже аквапарки. Мы вот у себя в Кобыловке бассейн строим. А главное: решили вопрос с жильем. Президент выдвинул программу: каждому селу 5 новых коттеджей в год для молодых специалистов. Банки дают кредиты — 3% годовых под 40 лет (вместо 18% под 20 лет в России). Коттеджи так и называют: «президентские домики». В нашей Кобыловке уже 42 таких домика».

Улица аккуратных евродомиков повергла меня в тихое расстройство: я десять лет мечтаю о таком коттедже на лоне природы, да вот не по карману. Три полностью отделанные комнаты, большая кухня, санузел, огромная отапливаемая терраса и впечатляющих размеров мансарда. К коттеджу прилагается солидный участок земли и каменный сарай. Вокруг мягкая, умиротворяющая природа и гнезда аистов. «Если семья молодых специалистов работает в колхозе, ей полагается такой коттедж, — объясняет Бондаренко. — Сначала мы, конечно, людей проверяем. Смотрим, как они работают. Если все сложилось, переселяем из временных квартир в коттедж. Жить в нем можно до конца своих дней бесплатно, оплачивая только коммунальные расходы. Но если хочешь приватизировать и передать детям, придется взять на себя банковский кредит».

Коттеджи, ледовые дворцы и бассейны — приманка для безденежной молодежи. Кто-то называет это сыром в мышеловке и пожизненной кабалой, а кто-то — хорошими стартовыми условиями. Зарплаты в преуспевающей белорусской деревне по московским меркам невелики — 400 — 500 долларов в месяц, у механизаторов — до 600 — 800 доходит (а в горячую пору и до 1600 зарабатывают). Людей привлекает в село прежде всего стабильность, обустроенность и социальные льготы. Тихая жизнь в тени и полное политическое безветрие  — бонус не только для российских пенсионеров и отставных военных, скупающих за бесценок хутора на опушках леса, но и для безработных россиян из деревень и маленьких городков. Как для россиянки Татьяны Захаровой из города Славгорода Алтайского края, живущей в Кобыловке с двумя детьми. «Для меня главное — хорошая школа для моих детей, — объясняет Татьяна. — Там не просто добросовестно учат, но и кормят детей полноценно и бесплатно, а зимой дают им овощи и фрукты».

Довольна жизнью в белорусском селе и обаятельная россиянка Елена Карсюк, начальник сыродельного цеха Пружанского молочного комбината. Елена считает Беларусь и Россию единой страной. «Как нас, белорусов и русских, можно делить?! — удивляется она. — Мы один народ. Нас больно ударила молочная война. В разгар лета, когда коровы дают много молока, когда в жару хранить его непросто, вдруг объявляют блокаду нашей продукции! А ведь мы производим товары только высшего качества. Это не по-соседски и не по-родственному».

Елена показывает мне блестящие цеха, похожие на космические станции, и сыплет техническими терминами. «Ну, чтобы вам было понятно. Та роскошная немецкая техника, которую мы закупили, в сыродельном производстве — как «Порш» или «Мерседес» в автомобилестроении. Техника сама контролирует все и не допускает ошибок».

Все это белорусское новенькое, с иголочки, отлаженное сельхозпроизводство обязано благополучием бывшему директору совхоза и нынешнему президенту страны господину Лукашенко. Батьку на селе не просто любят — боготворят. Он летает на вертолете над полями в уборочную страду как местный Бэтмен, спускаясь на землю время от времени, чтобы наказать или расцеловать.

«Вот вы Лукашенко называете диктатором? А я вам по-другому скажу, — говорит мне Бондаренко. — Был у нас в Гродно председатель колхоза, все его тираном и деспотом называли. Крутой был мужик. Но при нем пенсионеры были полностью обеспечены: 18 пакетов молока в месяц, 600 килограммов зерна на прокорм скотины, куча льгот. Началась перестройка, завелись политические болтуны. Умер наш председатель, пришли к власти болтуны, рухнул колхоз. Болтать легко, дело делать трудно. А как дело делать, если власть и силу не применять?»

Дарья Асламова